воскресенье, 8 ноября 2015 г.

Концерт Веры Полозковой 27 октября в ДК Ленсовета





 Вера Полозкова - поэт, вошла в мою жизнь примерно год назад, за это время я посмотрела все ее интервью на You Tube  https://www.youtube.com/watch?v=nKcm_Ml_OYw, ролики на ее стихи https://www.youtube.com/watch?v=fTk_9Y6WGDo  , закачала в плеер ее диски. Такой сильный напор слов и смыслов, что сбивает с ног. Сначала. Потом начинаешь раскручивать фразы и смыслы и оказываешься в ее мире: мире взрослеющей и много понимающей души, трагическом и прекрасном одновременно. Думаю, наше общение надолго.

Собрала несколько наиболее понравившихся стихов, чтобы всегда были "под рукой":


1. «Что рассказал шанкар своему другу раджу, когда вернулся домой».

Когда я прилетел, раджу, я решил: эти люди живут как боги

сказочные пустые аэропорты, невиданные дороги

целое стекло в окне и фаянсовый унитаз даже в самой простой квартире

счастливы живущие здесь, сказал, как немногие в этом мире


парки их необъятны, раджу, дома у них монолитны

но никто из их обитателей не поет по утрам ни мантры,

ни киртана, ни молитвы

вроде бы никто из них не лентяй, ни один из них не бездельник -

но они ничего не делают, кроме денег:

кроме денег и денег, раджу, как будто они едят их:

только пачки купюр рекламируют на плакатах

представляешь, раджу, ни грязи, ни нищеты, но вот если большая трасса -

то во всю длину вдоль нее щиты, на которых деньги и даже — груды сырого мяса

кроме денег, раджу, как будто чтобы надеть их:

нанимают чужих людей, чтоб заботились об их детях

кроме денег, раджу, но как попадется навстречу нищий или калека -

так глядят, будто он недостоин имени человека

кроме денег, но не для того, раджу, чтоб жене купить на базаре

дорогих украшений или расшитых сари

а пойти и сдать в банк, и соседям служить примером -

и ходить только в сером, и жена чтоб ходила в сером

женщины их холёны, среди старух почти нет колченогих, дряблых

но никто из мужчин не поет для них,

не играет для них на таблах

дети их не умирают от скверной воды, от заразы в сезон дождей или черной пыли,

только я не видел, чтоб они бога благодарили

старики их живут одни, когда их душа покидает тело -

часто не находят ничьей, чтобы проводить ее захотела

самое смешное, раджу, что они нас с тобой жалели:

вы там детям на хлеб наскребаете еле-еле,

спите на циновке, ни разу не были ни в театре, ни на концерте —

люди, что друг другу по телефону желают смерти

я прожил среди них пять дней и сбежал на шестые сутки -

я всерьез опасался, что навсегда поврежусь в рассудке

и моя сангита аж всплеснула руками, как меня увидала:

принесла мне горячих роти и плошку дала

что с тобой, говорит, ты страшнее ракшаса, бледнее всякого европейца,

я аж разрыдался, раджу, надо ж было такого ужаса натерпеться.

2. Тебя не пустят - здесь все по спискам, а ты же международным сыском пришпилен в комнатки к паспортисткам, и все узнают в тебе врага; а я тем более суверенна, и блокпосты кругом, и сирены, беги подальше от цесаревны, уж коли жизнь тебе дорога.

А сможешь спрятаться, устраниться да как-то пересечешь границу - любой таксист или проводница тебя узнает; мне донесут. Не донесут - так увидят копы, твоих портретов сто тысяч копий повсюду вплоть до степей и топей - тебя поймают, и будет суд.

И ладно копы - в газетах снимки, и изучаются анонимки, кто сообщит о твоей поимке - тому достанется полказны. Подружкам бывшим - что ты соврешь им? Таких как ты мы в салатик крошим; ты дешев, чтобы сойти хорошим, твои слащавости показны.

А криминальные воротилы все проницательны как тортилы, оно конечно, тебе фартило, так дуракам и должно везти; а если ты им расскажешь хитрость, что вообще-то приехал выкрасть меня отсюда - так они выскресть сумеют мозг из твоей кости.

Шпана? - да что б ты ни предлагал им, ни лгал им - ты бы не помогал им; они побьют тебя всем кагалом, едва почуют в тебе гнильцу. А в забегаловку к нелегалам - так ты не спрячешься за бокалом, они читают все по лицу.

Да, к эмигрантам - так сколько влезет, они ведь только деньгами грезят, что пакистанец, что конголезец - тебя немедленно спустят с лестниц и у подъезда сдадут властям. Что бабка, согнутая к кошелкам, что зеленщик, что торговка шелком - все просияют, что ты пришел к нам, здесь очень рады таким гостям.

И если даже - то здесь все строго; тут от порога одна дорога, вокруг на мили дремучий лес; забор высокий, высоковольтка, охраны столько, овчарок столько, что сам бы дьявол не перелез; и лазер в каждом из перекрестий напольной плитки; да хоть ты тресни; ну правда, милый, так интересней, почти военный ввела режим; я знаю, детка, что ты все помнишь, все одолеешь и все исполнишь, и доберешься, и ровно в полночь мы с хода черного убежим.

3. Нет, придется все рассказать сначала, и число, и гербовая печать; видит Бог, я очень давно молчала, но теперь не могу молчать – этот мальчик в горле сидит как спица, раскаленная докрасна; либо вымереть, либо спиться, либо гребаная весна.

Первый начал, заговорил и замер, я еще Вас увижу здесь? И с тех пор я бледный безумный спамер, рифмоплетствующая взвесь, одержимый заяц, любой эпитет про лисицу и виноград – и теперь он да, меня часто видит и, по правде, уже не рад.

Нет, нигде мне так не бывает сладко, так спокойно, так горячо – я большой измученный кит-касатка, лбом упавший ему в плечо. Я большой и жадный осиный улей, и наверно, дни мои сочтены, так как в мире нет ничего сутулей и прекрасней его спины за высокой стойкой, ребром бокала, перед монитором белее льда. Лучше б я, конечно, не привыкала, но не денешься никуда.

Все, поставь на паузу, Мефистофель. Пусть вот так и будет в моем мирке. Этот старый джаз, ироничный профиль, сигарета в одной руке.

Нету касс, а то продала бы душу за такого юношу, до гроша. Но я грустный двоечник, пью и трушу, немила, несносна, нехороша. Сколько было жутких стихийных бедствий, вот таких, ехидных и молодых, ну а этот, ясно – щелбан небесный, просто божий удар поддых.

Милый друг, - улыбчивый, нетрезвый и чудесный, не в этом суть – о тебе никак не выходит прозой.

Так что, братец, не обессудь.

4. а на первый взгляд, мёртвые берега: ни геолога, ни ночлега,
только вьюга, дорога, каторга, кали-юга;
всякая книга - "десять столетий снега",
всякая песня - "где нам искать друг друга".

но как боль неостра, бери к роднику канистры,
как стемнеет, пой у костра про года и вёрсты;
женщины хохочут так, что вокруг рассыпают искры,
и глядят на тебя как сёстры.

кроме нефти, тут разной скани есть и финифти,
рюмочки готовьте, на скатерть ставьте;
старики прозрачны, как детский палец на кнопке в лифте,
всё тебе расскажут и о вожде, и о космонавте.

медицина здесь угрожает здоровью, врачи - леченью,
бездна часто подходит к самому изголовью,
между мифом и явью много веков кочевье,
постигаемое не логикой, но любовью.

но как боль неостра, сразу кажется: столько детства,
столько мудрого юмора, горестного богатства.
стоит, чудится, пообвыкнуться, оглядеться -
и всему пригодиться,
сбыться
и оправдаться.

24 ноября 2013
5. Я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
«я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, -
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и — дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, -
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица -
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится»


6. дед владимир
вынимается из заполярных льдов,
из-под вертолётных винтов

и встает у нашего дома, вся в инее голова
и не мнётся под ним трава.

дед николай
выбирается где-то возле реки москвы
из-под новодевичьей тишины и палой листвы

и встает у нашего дома, старик в свои сорок три
и прозрачный внутри.

и никто из нас не выходит им открывать,
но они обступают маленькую кровать

и фарфорового, стараясь дышать ровней,
дорогого младенца в ней.

- да, твоя порода, володя, -
смеется дед николай. -
мы все были чернее воронова крыла.

дед владимир кивает из темноты:
- а курносый, как ты.

едет синяя на потолок от фар осторожная полоса.
мы спим рядом и слышим тихие голоса.

- ямки веркины при улыбке, едва видны.
- или гали, твоей жены.

и стоят, и не отнимают от изголовья тяжелых рук.
- представляешь, володя? внук.

мальчик всхлипывает, я его укладываю опять,
и никто из нас не выходит их провожать.

дед владимир, дед николай обнимаются и расходятся у ворот.
- никаких безотцовщин на этот раз.
- никаких сирот.

7. в юности любил умирать, представлял по себе воронку,
опаленных друзей, от горя живых едва.
а теперь помру - отойду покурить в сторонку.
жизнь сойдется за мной без шва.
в юности любил побольней: терзают - и ты терзаешь.
падал освежеванным в ночь, с бутылкою в кулаке.
а как отдал всех бывших жен потихоньку замуж,
так ты знаешь, иду теперь налегке.
в юности любил быть умней, стыдил бы тебя, невежду,
придирался к словам, высмеивал, нес бы чушь.
а потом увидел, как мал, и с тех пор ничего не вешу.
полюбил учиться. теперь учусь.
в юности любил побороться с богом, пока был в силе,
объяснить, что ему конкретно не удалось.
внук родился - и там меня, наверху, простили.
я увидел, как он идет через нас насквозь.
я молился, как ты: "дай мне, отче, высокий терем,
ремесло и жену, укрепи меня, защити".
вместо "дай мне, отче, быть благодарным своим потерям.
дай мне всё оставить, чтобы тебя найти".



 

Комментариев нет: